Владимир Маяковский

Война и язык

"Железовут", "льтец", "льтица". Неправда, какие нерусские слова?

Встреться они вам в литературном произведении - и вы сейчас же забракуете последнее, как футуристическую чепуху.

Отчего?

Оттого ли, что они и на самом деле не нужны и логически бессмысленны, или, доверясь протесту вашего консервативно настроенного уха, вы хотите задержать необходимейшее развитие речи.

Возьмите две пуговицы на спине вашего сюртука. Вы тщательнейше следите за ними. Именно без этих-то двух пуговиц вы не берете сюртука у портного... А в сущности зачем они вам? Затем, чтоб было чему отрываться? Когда-то, когда ваши отдаленнейшие предки полжизни проводили на лошадях, они пристегивали к ним путающиеся фалды, но ведь теперь вас носят трамваи, - так зачем вам эти пуговицы? Конечно, вы оправдаетесь, - вам некогда спороть, а так они не мешают. Может быть, на сюртуке и нет, а на каком-нибудь другом предмете или ощущении - да!

Возьмите какой-нибудь факт!

Ну, скажем, проводят рельсы, берут вагон, прицепят коней. Если подобный факт облечь в звуковой костюм, получится слово "конка". Жизнь работает.

Коней заменят электричеством, а люди, не умеющие придумать нового названия, еще долго говорят "электрическая конка". На словесной одежде "электрический" слово "конка" - это две ненужные пуговицы.

Вы скажете, что так теперь уже никто не говорит. Возьмите другое общеупотребительное выражение "красные чернила".

Очевидно, то, что называется "чернила", было раньше только черное. Теперь появилось красное, лиловое. Название этому предмету придумать не могли, и вот склеили два слова, друг друга исключающие. На слове "красные" слово "чернила" - это та же мешающая пуговица.

Конечно, может быть, еще два месяца назад вы, невозмутимо сидя в столовой, могли два часа вести разговор, чтоб дать словесное выражение какому-нибудь пустяку. Но теперь в скучающие дни войны мы, как американцы, должны помнить "время - деньги". Мы должны острить слова. Мы должны требовать речь, экономно и точно представляющую каждое движение. Хотим, чтоб слово в речи то разрывалось, как фугас, то ныло бы, как боль раны, то грохотало б радостно, как победное ура.

Люди по трехлетней привычке бранят футуристов и их новшества, но что же ценное можно получить от старой, уже бывшей в употреблении, литературы? Вот, напр., "Универсальная библиотека", чтоб удовлетворить потребность разговаривать войной, выпустила сборник "Война в русской лирике".

Вы накинетесь, вам интересно знать, как чувствуют жизнь те, уже слышавшие и пение пуль и нытье шрапнелей, и вдруг наталкиваетесь на стих Рылеева (хорошо, что еще "Слово о полку Игореве" не напечатали):

     В лесу дремучем, на поляне 
     Отряд наездников сидит. 

Послушайте! "Дремучая поляна" и "сидящие наездники" - ведь это же для сегодняшнего дня настоящая "электрическая конка"! Боже меня сохрани говорить скверно о Рылееве, но в чью безумную голову вкралась мысль красоту сегодняшней жизни аргументировать этим столь далеким прошлым?

Или Валерий Брюсов:

     Не вброшены ль в былое все мы, 
     Иль в твой волшебный мир, Уэльс? 
     Не блещут ли мечи и шлемы 
     Над стрелами звенящих рельс? 

"Мечи", "шлемы" и т. д., разве можно подобными словами петь сегодняшнюю войну! Ведь это язык седобородого свидетеля крестовых походов. Живой труп, право, живой труп.

Ненужность, старость этих поэтов в том, что они словесную оболочку, звуковое платье берут истрепанные. Поймите! Каждое чувство, каждый предмет вырастает вон из одежды слова. Одежда треплется. Надо менять.

Возьмите какое-нибудь слово. Вот сейчас все треплют слово "ужас". Какое истрепанное слово! Кто из вас не говорит на каждом шагу: "Я ужасно люблю фиалки", "Ужас, как хочется чаю". Вот поэтому-то понятно, отчего Толстой, прочтя андреевский "Красный смех", начинающийся словами: "Безумие и ужас...", сказал, улыбаясь: "Он пугает, а мне не страшно". Не страшно потому, что "безумие", "ужас" - это слова писательские, не связанные с настоящей жизнью. Очевидно, когда-то слово "ужас" соответствовало какому-то цельному ощущению, а теперь это слово обветшало, впечатление, вызываемое когда-то им, надо назвать другим именем. Что делать?

На одной лекции г. Шкловский приводил такой грубый, но очень умный пример. Один математик все время звал ученика: дурак, дурак и дурак. Ученик привык, смотрел тупо и равнодушно. Но когда раз вместо ожидаемого "дурак" учитель ему бросил "дура", мальчик расплакался. Отчего? Оттого, что, изломав слово, математик заставил понять, что оно ругательное.

Эти житейские примеры в теории языка показывают, что слова надо менять, ломать, изобретать ежедневно новые определения, новые сравнения.

Вот почему мне ничего не говорит слово "жестокость", а "железовут" - да. Потому что последнее звучит для меня такой какофонией, какой я себе представляю войну. В нем спаяны и лязг "железа", и слышишь, как кого-то "зовут", и видишь, как этот позванный "лез" куда-то.

Для меня величайшим чувством веет поэтому от таких строчек В. Хлебникова:

     Железовут играет в бубен, 
     Надел на пальцы шумы пушек. 

Если вам слово "железовут" кажется неубедительным, бросьте его. Придумайте что-нибудь новое, яснее выражающее тонкие перепутанные чувства. Мне дорог пример из Хлебникова не как достижение, а как дорога.

Это - первое требование жизни.

Второе - сделать язык русским. Конечно, это не имеет ничего общего с желанием называть калоши мокроступами, потому что делается это не произвольно, а сообразно общим законам рождения слов.

Пример:

В жизнь вводится совершенно новая сила - воздухоплавание. Отчего имена всем его возможностям даны иностранные?.. Авиатор, авиационный день. Если слов, определяющих эти новые предметы, раньше не было, то обязанность поэта ввести их в речь.

Возьмите глагол "крестить", от него производное день крещения -"крестины"; в сходном глаголе "летать" день летения, авиационный день, должен называться - "летины".

Читать - чтец, чтица. Летать - льтец, льтица.

Повторяю. Я предлагаю эти слова не как единственное разрешение задачи (глаголы "читать" и "летать" разнятся - они разны по залогам), а как путь словотворчества.

Русский язык - второе требование жизни.

Пересмотр арсенала старых слов и словотворчество - вот военные задачи поэтов.

На вчерашней странице стояло Петербург. Со слова Петроград перевернута новая страница русской поэзии и литературы.

[1914]

Самые популярные произведения:

Лиличка! Вместо письма
Нате!
Селькор
Три блокады