Владимир Маяковский

Два не совсем обычных случая

Ежедневно 
   как вол жуя, 
   стараясь за строчки драть, - 
   я 
   не стану писать про Поволжье: 
   про ЭТО - 
   страшно врать. 
   Но я голодал, 
   и тысяч лучше я 
10 знаю проклятое слово - "голодные!" 
   Вот два, 
   не совсем обычные, случая, 
   на ненависть к голоду самые годные. 
   
   Первый. - 
   Кто из петербуржцев 
   забудет 18-й год?! 
   Над дохлым лошадьем вороны кружатся. 
   Лошадь за лошадью падает на лед. 
   Заколачиваются улицы ровные. 
20 Хвостом виляя, 
   на перекрестках 
   собаки дрессированные 
   просили милостыню, визжа и лая. 
   Газетам писать не хватало духу - 
   но это ж передавалось изустно: 
   старик 
   удушил 
   жену-старуху 
   и ел частями, 
30 Злился - 
   невкусно. 
   Слухи такие 
   и мрущим от голода, 
   и сытым сумели глотки свесть. 
   Из каждой поры огромного города 
   росло ненасытное желание есть. 
   От слухов и голода двигаясь еле, 
   раз 
   сам я, 
40 с голодной тоской, 
   остановился у витрины Эйлерса - 
   цветочный магазин на углу Морской. 
   Малы - аж не видно! - цветочные точки, 
   нули ж у цен 
   необъятны длиною! 
   По булке должно быть в любом лепесточке. 
   И вдруг, 
   смотрю, 
   меж витриной и мною - 
50 фигурка человечья. 
   Идет и валится. 
   У фигурки конская голова. 
   Идет. 
   И в собственные ноздри 
   пальцы 
   воткнула. 
   Три или два. 
   Глаза открытые мухи обсели, 
   а сбоку 
60 жила из шеи торчала. 
   Из жилы 
   капли по улицам сеялись 
   и стыли черно, кровянея сначала. 
   Смотрел и смотрел на ползущую тень я, 
   дрожа от сознанья невыносимого, 
   что полуживотное это - 
   виденье! - 
   что это 
   людей вымирающих символ. 
70 От этого ужаса я - на попятный. 
   Ищу машинально чернеющий след. 
   И к туше лошажьей приплелся по пятнам; 
   Где ж голова? 
   Головы и нет! 
   А возле 
   с каплями крови присохлой, 
   блестел вершок перочинного ножичка - 
   должно быть, 
   тот 
80 работал над дохлой 
   и толстую шею кромсал понемножечко 
   Я понял: 
   не символ, 
   стихом позолоченный, 
   людская 
   реальная тень прошагала. 
   Быть может, 
   завтра 
   вот так же точно 
90 я здесь заработаю, скалясь шакалом. 
   
   Второй. - 
   Из мелочи выросло в это. 
   Май стоял. 
   Позапрошлое лето. 
   Весною ширишь ноздри и рот, 
   ловя бульваров дыханье липовое. 
   Я голодал, 
   и с другими 
   в черед 
100 встал у бывшей кофейни Филиппова я. 
   Лет пять, должно быть, не был там, 
   а память шепчет еле: 
   "Тогда 
   в кафе 
   журчал фонтан 
   и плавали форели". 
   Вздуваемый памятью рос аппетит; 
   какой ни на есть, 
   но по крайней мере - 
110 обед. 
   Как медленно время летит! 
   И вот 
   я втиснут в кафейные двери. 
   Сидели 
   с селедкой во рту и в посуде, 
   в селедке рубахи, 
   и воздух в селедке. 
   На черта ж весна, 
   если с улиц 
120 люди 
   от лип 
   сюда влипают все-таки! 
   Едят, 
   дрожа от голода голого, 
   вдыхают радостью душище едкий, 
   а нищие молят: 
   подайте головы. 
   Дерясь, получают селедок объедки. 
   
   Кто б вспомнил народа российского имя, 
130 когда б не бросали хребты им в горсточки?! 
   Народ бы российский 
   сегодня же вымер, 
   когда б не нашлось у селедки косточки. 
   От мысли от этой 
   сквозь грызшихся кучку, 
   громя кулаком по ораве зверьей, 
   пробился, 
   схватился, 
   дернул за ручку - 
140 и выбег, 
   селедкой обмазан - 
   об двери. 
   
   Не знаю, 
   душа пропахла, 
   рубаха ли, 
   какими водами дух этот смою? 
   Полгода 
   звезды селедкою пахли, 
   лучи рассыпая гнилой чешуею. 
   
150 Пускай 
   полусытый, 
   доволен я нынче: 
   так, может, и кончусь, голод не видя, - 
   к нему я 
   ненависть в сердце вынянчил, 
   превыше всего его ненавидя. 
   Подальше прочую чушь забрось, 
   когда человека голодом сводит. 
   Хлеб! - 
160 вот это земная ось: 
   на ней вертеться и нам и свободе. 
   Пусть бабы баранки на Трубной нижут, 
   и ситный лари Смоленского ломит, - 
   я день и ночь Поволжье вижу, 
   солому жующее, лежа в соломе. 
   
   Трубите ж о голоде в уши Европе! 
   Делитесь и те, у кого немного! 
   Крестьяне, 
   ройте пашен окопы! 
170 Стреляйте в него 
   мешками налога! 
   Гоните стихом! 
   Тесните пьесой! 
   Вперед врачей целебных взводы! 
   Давите его дымовою завесой! 
   В атаку, фабрики! 
   В ногу, заводы! 
   А если 
   воплю голодных не внемлешь, - 
180 чужды чужие голод и жажда вам, - 
   он 
   завтра 
   нагрянет на наши земли ж 
   и встанет здесь 
   за спиною у каждого! 
   
   [1921] 

Самые популярные произведения: