Владимир Маяковский

Парижские очерки. Музыка

Очерки 


   Между мной и музыкой древние контры. Бурлюк и я стали футуристами от отчаянья: просидели весь вечер на концерте Рахманинова в "Благородном собрании" и бежали после "Острова мертвых", негодуя на всю классическую мертвечину. 
   Я с полным правом рассчитывал на то же в Париже, и меня только силком затаскивали на рояльные неистовства. 
   Мы едем к Стравинскому. Больше всего меня поразило его жилье. Это фабрика пианол -- Плевель. Эта усовершенствованная пианола все более вытесняет на мировом рынке музыканта и рояль. Интересно то, что в этой фабрике впервые видишь не "божественные звуки", а настоящее производство музыки, вмещающее все -- от музыканта до развозящих фур. Двор -- фабричный корпус. Во дворе огромные фуры уже с пианолами, готовыми в отправку. Дальше -- воющее, поющее и громыхающее трехэтажное здание. Первый этаж -- огромный зал, блестящий пианольными спинами. В разных концах добродетельные пары парижских семеек, задумчиво выслушивающих наигрываемые Для пробы всехсортные музыкальные вещицы. Второй этаж -- концертный зал, наиболее любимый Парижем. До окончания рабочего дня здесь немыслимо не только играть, но и сидеть. Даже через закрытые двери несется раздирающий душу вопль пробуемых пианол. Тут же то суетится, то дышит достоинством сам фабрикант г. Леои, украшенный орденом Почетного легиона. И, наконец, вверху -- крохотная комнатка музыканта, загроможденная роялями и пианолами. Здесь и творит симфонии, тут же передает в работу фабрике и, наконец, правит на пианоле музыкальные корректуры. Говорит о пианоле восторженно: "Пиши хоть в восемь, хоть в шестнадцать, хоть в двадцать две руки!" 
   
                                                ИГОРЬ СТРАВИНСКИЙ 

   
   Душа этого дела, во всяком случае одна из душ,-- опарижившийся русский, Игорь Стравинский. Музыкальная Россия его прекрасно знает по "Петрушке", по "Соловью" и др. вещам. Париж также его прекрасно знает по постановкам С. П. Дягилева. Испанец Пикассо -- в живописи, русский Стравинский -- в музыке, видите ли, столпы европейского искусства. На концерт Стравинского я не пошел. Он играл нам у Леона. Играл "Соловья", "Марш", "Два соловья", "Соловей и богдыхан", а также последние вещи: "Испанский этюд" для пианолы, "Свадебку" -- балет с хором, идущий весной у Дягилева, и куски из оперы "Мавра". 
   Не берусь судить. На меня это не производит впечатления. Он числится новатором и возродителем "барокко" одновременно! Мне ближе С. Прокофьев -- дозаграничного периода. Прокофьев стремительных, грубых маршей. 
   
                                                      ШЕСТЕРКА 

   
   Сами французы говорят, что французская музыка живет под нашим сильнейшим влиянием. Главным образом под влиянием нашей "пятерки". В противовес ей и в уважение, очевидно, парижские музыканты-модернисты объединились в шестерку. Некоторые уже отошли, но название держится. Это: Орик, Пуленк, Мильо, Онеггер, Дюре, Тайфер. Интересующихся ими специально отсылаю к статье о них Лурье в последнем номере журнала "Запад". Чтобы не говорить неверно о незнакомом предмете, ограничиваюсь перекличкой. 
   
                                                      ЛИТЕРАТУРА 

   
   И старая литература Франции, и сегодняшняя "большая" французская литература нам хорошо известны. Кажется, нет сейчас сборника, нет журнала, в котором не появлялись бы куски Анатоля Франса, Барбюса, Ромена Роллана. Просто "художественную" академическую литературу типа Бенуа также во множестве выпускает "Всемирная литература" и поразведшиеся за последнее время многие частные издательства. Здесь меня интересует бытовая сторона сегодняшней парижской литературы. Здесь, конечно, только черточки -- чересчур краткое пребывание. 
   
                                                  ПОКАЖИТЕ ПИСАТЕЛЯ! 

   
   Я обратился к моим водителям с просьбой показать писателя, наиболее чтимого сейчас Парижем, наиболее увлекающего Париж. Конечно, два имени присовокупил я к этой просьбе: Франс и Барбюс. Мой водитель "знаток", украшенный ленточкой Почетного легиона, поморщился: 
   -- Это интересует вас, "коммунистов, советских политиков". Париж любит стиль, любит чистую, в крайности -- психологическую литературу. Марсель Пруст -- французский Достоевский,-- вот человек, удовлетворяющий всем этим требованиям. 
   Это было накануне смерти Пруста. К сожалению, через три дня мне пришлось смотреть только похороны, собравшие весь художественный и официальный Париж,-- последние проводы этого действительно большого писателя. 
   Мои шансы видеть Франса и Барбюса увеличились. Получив карточку к Франсу (странная комбинация: Маяковский -- к коммунисту Франсу с карточкой какого-то архиправого депутата), мчу,-- но Франс в Туре, а Барбюс, по газетам, в Питере. 
   Вместо всего просимого получаю Жана Кокто -- моднейшего сейчас писателя-парижанина. 
   
                                                         КОКТО 

   
   Кокто -- бывший дадаист, поэт, прозаик, теоретик, пайщик "Эспри нуво", критик, драмщик, самый остроумный парижанин, самый популярный,-- даже моднейший кабачок окрещен именем его пьесы "Бык на крыше". Как "провинциал" я первым делом спросил о группировках, о литературных школах Парижа. Кокто сообщил мне вразумительно, что таковых в Париже не имеется. "Свободная личность, импровизация -- вот силы, двигающие Францию вообще и литературу в частности". (Генерал Галлиени, остроумнейшим маневром, вдохновением спасший Париж от немцев, до сих пор у всех примером.) "Школы, классы,-- пренебрежительно заметил Кокто,-- это варварство, отсталость". Бешеным натиском мне удалось все-таки получить характеристики, в результате чего оказалось, что прежде всего существует даже "школка Кокто". Отсутствие школ и течений -- это не признак превосходства, не характеристика передового французского духа, а просто "политическая ночь", в которой все литературные кошки серы. Это не шагнувшая вперед литература, а наш реакционнейший, упадочный 907--908 год. Даже при первом Феврале все эти кошки получат свою определенную масть. 
   Вот первые признаки расцветки. 
   
                                                         МАСТИ 

   
   Группа Клартэ, образовавшаяся еще во время войны, близкая нам, коммунистическая, во главе с Ан. Франсом, Барбюсом, Полем Ребу. Издает журнал "Клартэ". Совершенно непопулярная в салонах и так же "совершенно" популярная в рабочих французских кругах. 
   Группа унанимистов. Это наши символисты, но в "мировом масштабе"; к ним же отошла "залитературившаяся" часть Клартэ. Во главе этой группы -- Жюль Ромен, Дюамель и др. 
   Центр -- группа неоклассиков. Акцион -- группа интеллигентов (по выражению самих французов -- не ругательно); это -- вся масса охранителей и ревнителей французской классической литературы. 
   И, наконец, самая правая группа -- роялисты, во главе с Полем Валери. Поэты этой группы, даже разбивая синтактическую расстановку в стихе, разбирают сначала -- соответствует ли таковая роялистским принципам. 
   После этого роялизма, думаю, и Кокто придется умолкнуть о внеклассовой литературе. 
   [1923] 

Самые популярные произведения: