Юрий Анненков «Дневник моих встреч» стр. 4

 

Цикл "Париж" заканчивался коротеньким стихотворением "Прощание". Но это прощание с Парижем отнюдь не было окончательным: оно было написано в 1925 году. Последние строки говорили:

    Я хотел бы
    жить
    и умереть в Париже,
    Если б не было
    такой земли -
    Москва.

Драматический отзвук этой фразы имел двойственный смысл. В мыслях советских "контролеров" Маяковского она была лестной для Москвы (иначе говоря - для советского режима). В их представлении, Маяковский хотел сказать, что Москва привлекала его и звала к себе больше, чем Париж. Но для Маяковского та же фраза означала, что он не может остаться в Париже, так как Москва (то есть советская власть) требовала, приказывала, обуславливала его возвращение в СССР.

Эмигрировать, как многие другие русские поэты?

Нет, Маяковский слишком любил славу. И это - отнюдь не упрек по эго адресу. Кроме того, он все еще заставлял себя верить, что иллюзии, которым он поддался, еще окончательно не потеряны.

Вернувшись в Париж в 1927 году, Маяковский остановился, как и раньше, в маленьком отельчике "Истрия" на улице Campagne-Premiere. При нашей первой встрече в кафе "Дом" он ответил мне на мои расспросы о московской жизни:

    - Ты не можешь себе вообразить! Тебя не было там уже три года.
    - Ну и что же?
    - А то, что все изменилось! Пролетарии моторизованы. Москва кишит автомобилями, невозможно перейти улицу!
    Я понял. И спросил:
    - Ну, а социалистический реализм? Маяковский взглянул на меня, не ответив, сказал:
    - Что же мы пьем? Отвратительно, что больше не делают абсента.

Абсент вызывал в его памяти образ Верлена, о котором Маяковский писал (тоже в одной из парижских поэм):

    Я раньше
    вас почти не читал,
    а нынче
    вышло из моды, -
    и рад бы прочесть -
    не поймешь ни черта:
    по русски - дрань,
    переводы.

В 1927 году Маяковский прожил в отельчике "Истрия" с 29 апреля по 9 мая. Этот чистенький отельчик он, конечно, тоже должен был выбранить:

    Я стукаюсь
    о стол,
    о шкафа острия -
    Четыре метра ежедневно мерь.
    Мне тесно здесь,
    в отеле "Isrtia",
    На коротышке
    rue Campagne-Premiere.

Я не помню, где Маяковский останавливался в Париже в 1928 году, год, в котором он написал пьесу "Клоп". Но этот год был также годом начала знаменитых сталинских "чисток": арест Троцкого и его высылка в Алма-Ату (Туркестан); арест и высылка свыше сорока других ближайших сотрудников Ленина (Раковский, второй посол во Франции; Карл Радек и другие).

Забавное совпадение: Радек, высланный в Тобольск, был поселен на улице Свободы...

Делать было нечего. Уже в 1927 году, полный недобрых предчувствий, Маяковский публично отрекся от футуризма. В 1928 году он набросился на "Леф" ("Левый фронт"), течение, близкое к футуризму, основанное и руководимое самим Маяковским. Он заявил, что "старое отрепье Лефа нужно трансформировать", но вместо того, чтобы найти новые, еще не использованные формы (что всегда характеризовало искания Маяковского), он вынужден был направить свой путь к сближению с "социалистическим реализмом", органически чуждым Маяковскому и окончательно безличным.

Однако этого рода "самокритики" было уже не достаточно. Политическая атмосфера требовала тогда нападения и на других, даже - на друзей и на самых близких людей. В тот год уже целые столбцы советских газет отводились под подобного рода заявления.

Позорные примеры:

    "Я, Зикеев, Т.П., отказываюсь от отца, св.с ним порвал с 1927г.".
    "Я, Каменский, Иосиф Бенционович, живу самостоятельно с 1906 г., а с отцом, чуждым мне идеологически, порвал всякую связь".
    "Я, Гуськова А.А. отказываюсь от отца и порыв.с ним всякую связь".
    И тому подобное...

Маяковскому, как и всем деятелем искусств в Советском Союзе, было известно, что в 1923 году я написал монументальный (3x4 арш.) портрет Льва Троцкого, а также - портреты Склянского, Радека, Каменева, Зиновьева, Антонова-Овсеенко, Енукидзе, Муралова и других будущих жертв кровавого Сталина. Пробыв уже 4 года за границей, я потерял в глазах советской власти всякое доверие, и меня стали даже называть "троцкистом", хотя я не имел никакого отношения к политике, а портрет Троцкого был мне заказан Реввоенсоветом для музея Красной Армии. И вот, выступив в Третьяковской галерее, 18 февраля 1928 года, на диспуте о выставке, посвященной Октябрьской революции, Маяковский, говоря о художниках, сказал (воспроизвожу по стенограмме, помещенной в книге "Литературное наследство. Новое о Маяковском", выпущенной издательством Академии Наук СССР в Москве, в 1958 году):

    "... Назовите мне одного левого художника, который уехал бы на Запад и остался там. Единственный товарищ Бурлюк, который сейчас находится в Америке, собирает там пролеткульт и выпускает сборник... (пропуск в стенограмме)... к десятилетию Октября, где на первой странице портрет Ленина. Это, товарищи, надо запомнить, и надо запомнить второе - что европейская левая живопись дает работников, нужных для коммунистической культуры, для коммунистического искусства, например Диего Ривера. Это человек, воспитанный на последних достижениях французской живописи. Возьмем коммуниста Георга Гросса, который вышел из самых левых течений живописи на Западе. Весь революционный коммунистический резервуар нашей культуры на Западе это только так называемое левое искусство. Я убежден, что каждого из этих молодых людей, перетащив на Запад, можно там оставить. Например, ваш Анненков до войны, может быть... (пропуск в стенограмме)... но сейчас он только ноздри и носики рисует. (С места: "Это ваш Анненков".) Возьмите его себе...".

Однако во время своего пребывания в Париже в 1928 году, Маяковский ни разу не обмолвился при мне, даже, - в шутку, об этим выступлении. Я его понимаю.

В последний раз Маяковский приехал во Францию в феврале 1929 года, сразу же после постановки его пьесы "Клоп" (13 февраля) в Москве, в театре Всеволода Мейерхольда.

    "Союз Мейерхольда и Маяковского был не случайным явлением. Оба они с первых же дней советского переворота искренне отдали свою лиру коммунизму. Оба они были идеалистами, веровавшими в приход царства коммунистической свободы... Но их объединяло и разочарование в большевизме. Оба они увидели, что вмести светлой Коммуны Грядущего, на советской земле строятся Всесоюзные Арестантские Роты, страшная новая аракчеевщина, всеумертвляющая диктатура, с послушной ей миллионной армией тупых партийных чинуш, советских мещан" (Н.А.Горчаков, "История советского театра", изд.имени Чехова, Нью-Йорк, 1956 г.).

"Клоп", эта раздирающая клоунада на бесчеловечность человечества, была написана Маяковским в 1928 году, за два года до его самоубийства. "Клоп" был третьей (и предпоследней) театральной пьесой Маяковского и является уже прямой сатирой на советский режим. Первая пьеса - трагедия "Владимир Маяковский" - была написана еще в 1923 году. В 1918 году появилась "Мистерия-Буфф", и последней пьесой Маяковского была "Баня", "стиравшая бюрократов коммунизма" (по выражению автора) и законченная годом позже "Клопа".

"Мистерия-буфф", "Клоп" и "Баня" были поставлены на сцене Мейерхольдом. Никто другой не решался на это - и по соображениям формальным ("Мистерия-буфф") и по соображениям политическим ("Клоп" и "Баня"). Постановка "Клопа" и "Бани" были впоследствии включены в обвинительный акт Мейерхольда, заключенного в тюрьму (1939), где он и умер, и театр, которого был уничтожен.

"Мистерия-буфф" выдержала на сцене не более двух или трех представлений. Об этой пьесе мой друг и один из ближайших товарищей Маяковского, Виктор Шкловский, ныне здравствующий в Советском Союзе, писал в 1919 году:

    "Маяковский родил толпу подражателей, которые сейчас попрекают друг друга плагиатами из него в своих журнальчиках. Маяковский растолкал локтями своих современников... И все же пьеса его, поставленная всего несколько раз, лежит себе и ждет своего 25 века... Я не считаю "Мистерию=буфф" в числе лучших произведений Маяковского. Конец пьесы, по-моему, слаб, не вышел. Но по ходу диалога, почти целиком построенного на каламбуре, по мастерству, эта вещь заслуживает того, чтобы ее ставить ежедневно, несмотря на ее злободневность... Маяковский взял, конечно, интуитивно, самый прием народной драмы. Народная драма же вся основана на слове, как на материале, на игре со словами, на игре слов. В блестящих страницах "Мистерии" (особенно хороши первые) канонизирован народный прием".

Однако два года после создания "Мистерии-буфф", Маяковский, требовательный к своему творчеству, заново переделал эту пьесу и написал в предисловии:

    "В будущем, все играющие, ставящие, читающие, печатающие "Мистерию-буфф", меняйте содержание - делайте его современным, сегодняшним, сиюминутным".
    Щедрость и самоотреченность.

В новом варианте "Мистерия-буфф" была снова поставлена Мейерхольдом, в 1921 году, но и на этот раз скоро была снята с репертуара.

"Клоп", которого мы могли видеть в Париже, в прекрасной постановке Андрея Барсака и в остроумнейших декорациях Андрея Бакста, в 1959 году, продержался на московской сцене тоже недолго, так как тенденция этой пьесы высмеять самодовольство и стяжательство коммуниста, пришедшего к власти и желающего богато обставить свою жизнь, оказалась в Советском Союзе не вполне современной. Пьеса была сразу же снята со сцены. Героический Мейерхольд пытался восстановить этот спектакль в 1936 году, но эта попытка была ему запрещена.

Вспоминая сценическую работу над "Клопом", актер Игорь Ильинский, исполнявший главную роль Присыпкина, говорил о Маяковском:

    "Работа над спектаклем "Клоп" протекала очень быстро. Спектакль был поставлен в немного более, чем месячный срок... Несмотря на спешку и несколько нервную из-за этого обстоятельства обстановку, Маяковский был чрезвычайно спокоен и выдержан. Многое не выходило у актеров. И у меня в их числе. Подчас сердился Мейерхольд, но Маяковский был ангельски терпелив и вел себя как истинный джентльмен. Этот, казалось бы, резкий и грубый в своих выступлениях человек, в творческом общении был удивительно мягок и терпелив. Он никогда не шпынял актеров, никогда, как бы они плохо ни играли, не раздражался".

Печальная участь "Клопа" постигла также и "Баню", еще более откровенно противопартийную, чем "Клоп", поставленную в Москве 16 марта 1930 года и почти немедленно запрещенную властями. Главными героями "Бани" снова являлись зазнавшийся сталинский сановник Победоносиков и его секретарь Оптимистенко.

    "Оптимистенки из пьесы "Баня" Маяковского, которым кажется, что коммунистическое общество - это скакать верхом на палочке и всегда радоваться. Ничего подобного. Такого коммунистического общества мы не строим", - говорил Мейерхольд (стенограмма уже упомянутой здесь речи Мейерхольда, 27-го мая 1936 года).

Сюжет "Клопа" и "Бани", конечно, не нов. Не писал ли, 90 лет тому назад, Федор Достоевский в "Бесах":

    "Почему это все отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и такие неимоверные скряги, приобретатели, собственники, и даже так, что чем больше он социалист, чем дальше пошел, тем сильнее и собственник... почему это?"

Не заглядывая так далеко, вспомним пьесу Максима Горького "Работяга Словотеков", написанную еще в 1920 году, и о которой я говорил уже в главе, посвященной М.Горькому. та же самая тема. Однако, с формальной стороны, пьеса Маяковского не имеет ничего общего ни с Достоевским, ни с Горьким, и осталась типично маяковской.

Тяжкие разочарования, пережитые Маяковским, о которых он говорил со мной в Париже (как и мой друг, гениальный Мейерхольд, во время своих приездов во Францию), заключалась в том, что (как они оба довольно поздно поняли) коммунизм, идеи коммунизма, его идеал, это - одна вещь, в то время, как "коммунистическая партия", очень мощно организованная, перегруженная административными мерами о руководимая людьми, которые пользуются для своих личных благ всеми прерогативами, всеми выгодами "полноты власти" и "свободы действия", это - совсем другая вещь. Маяковский понял, что можно быть "чистокровным" коммунистом, но - одновременно - совершенно разойтись с "коммунистической партией" и остаться в беспомощном одиночестве.

В январе 1929 года Троцкий был изгнан из СССР в Турцию. В том же месяце Рыков, Бухарин и Мдивани (первый "торговый представитель" СССР во Франции) были также арестованы, и массовый террор коснулся всех родов деятельности в СССР. Я упоминая здесь об этом для того, чтобы восстановить атмосферу, в которой Маяковскому пришлось создавать свои последние произведения.

22 февраля 1929 года Маяковский снова появляется в отельчике "Истрия", где он остается до 29 апреля. Возвратившись в Советский Союз, он публикует три последние поэмы, посвященные Парижу, или - в данном случае - парижанкам.

Красавицы

    В смокинг вштопорен,
    побрит, что надо,
    по гранд
    по опере
    гуляю грандом.
    Смотрю
    в антракте -
    красавка на красавице ......
    ............................
    Талии -
    кубки.
    Ногти -
    в глянце.
    Крашенные губки ............
    ............................
    Спины
    из газа
    цвета лососиньего.
    Упадая
    с высоты,
    пол
    метут
    шлейфы .......
    ..........................
    Брошки блещут ...
    на тебе! -
    с платья
    с полуголого.
    Эх,
    к такому платью бы
    да еще бы ...
    голову.

Парижанка

    .........................
    Не знаю, право,
    молода
    или стара она,
    до желтизны
    отшлифованная
    в лощенном хамье.
    Служит
    она
    в уборной ресторана,
    маленького ресторана -
    Гранд-Шрмьер.
    Выпившим бургунского
    может захотеться
    для облегчения
    пойти пройтись.
    Дело мадмуазель
    подавать полотенца .......
    ..........................
    пудрой подпудрит,
    духами попрыщет,
    подаст пипифакс
    и лужу подотрет.
    Раба чревоугодий
    торчит без солнца,
    в клозетной шахте
    по суткам клопея ........
    ......................
    Очень
    трудно
    в Париже
    женщине,
    если
    женщина
    не продается,
    а служит.

стр. 1, 2, 3, 4.