Юрий Анненков «Дневник моих встреч» стр. 2

... Первый значительный (рекламный) успех в карьере Маяковского произошел в 1916 году. В эту эпоху знаменитость, популярность и литературный авторитет Максима Горького был в полном расцвете, и я помню, до всех мелочей, ночь, проведенную в подвале "Бродячей Собаки". Среди символистов, акмеистов, футуристов, заумников и будетлян присутствовал там и Максим Горький. В уже довольно поздний час, Владимир Маяковский, как всегда - с надменным видом, поднялся на крохотную эстраду, под привычное улюлюканье так называемых "фармацевтов", то есть - посетителей, не имевших никакого отношения к искусству. Маяковский произнес, обращаясь к ним:
  - Я буду читать для Горького, а не для вас!

Гул фармацевтов удвоился. Максим Горький, равнодушный, оставался неподвижен. Прочитав отрывок из поэмы "Война и Мир" и два-три коротких лирических стихотворения, Маяковский сошел с эстрады.
  - Болтовня! Ветряная мельница! - кричала публика.

Нахмурив брови, Горький встал со стула и твердым голосом произнес:
  - Глумиться здесь не над чем. Это - очень серьезно. Да! В этом есть что-то большое. Даже если это большое касается только формы.
И, протянув руку гордо улыбавшемуся Маяковскому, он добавил:
  - Молодой человек, я вас поздравляю!

Мы устроили овацию Горькому, и эта ночь превратилась в подлинный триумф Маяковского. Даже "фармацевты" аплодировали. На следующий день слухи о суждении Горького распространились в Петербурге, потом - в Москве. Продвижение Маяковского в литературной иерархии значительно ускорилось. Маяковскому было 23 года.

Чувство дружбы и уважения к Маяковскому до сих пор живы во мне. Я никогда не скажу о нем ничего дурного. Но мне неизбежно придется говорить о его трагической судьбе, судьбе поэта в Советском Союзе.

Драма Маяковского была нашей общей драмой, драмой молодых поэтов, писателей, художников, композиторов, деятелей искусства. 1910-1920 годы были, в искусстве (и не только - в русском искусстве), наиболее динамическими в этом веке. Искусство находилось в полной революции своих форм выражения: кубизм, футуризм, пуризм, сюрреализм, абстрактность... Во всех его разветвлениях мы упорно бились против традиций, против "академического" искусства. Мы стремились освободить художественное творчество от предрассудков "буржуазного" искусства. Борьба не была легкой, но трудности еще более воодушевляли наш энтузиазм.

Хлебников и Маяковский (футуристы), Есенин и Мариенгоф (имажинисты) стояли, среди поэтов, в первых рядах этой борьбы.

Политическая и социальная революция приблежалась и все более давала себя чувствовать в зимних тучах над русской землей и, в особенности, над Петербургом. Военные неудачи и хроника происшествий (убийство Распутина и пр.) подчеркивали возрастающее разложение режима.

Наивно (наша юность и наша ненависть к войне сыграли в этом значительную роль) мы поверили, как уже приходилось писать об этом, что революция социальная совпадет с революцией в искусстве. Мы поверили, что наша борьба за новые формы будет поддержана революцией социальной. Подлинные "вкусы", подлинные планы намерения и планы Ленина еще не были нам известны. Вот почему, в 1917 году, когда прежний режим был свергнут, Маяковский кричал в поэме "Революция":

    Граждане!
    Сегодня рушится тысячелетие "Прежде".
    Сегодня пересматривается миров основа.
    Сегодня,
    до последней пуговицы в одежде,
    жизнь переделаем снова.

Маяковский был счастлив. Мы все были вдохновлены, так как многие стороны тысячелетнего Прежде представлялись нам отжившими и обреченными на исчезновение. Мы мечтали о новых формах в искусстве. Я помню, как в одну из мартовских (или апрельских) ночей 1917 г. поэт Зданевич, блуждая со мной по Петербургу, уже республиканскому, сказал, говоря о Керенском, ставшем председателем Временного Правительства:
  - Надо бы издать сборник, посвященный Керенскому как первому вождю футуристического государства!

Идеи Интернационала воодушевляли нас. Война, то есть массовое убийство, прекратится. Мы, художники, поэты, артисты всех видов искусства, протягивали руки нашим товарищам всего мира. Мы стремились слить наши общие искания.

В 1919 году, два года спустя после Октября, Маяковский писал:

    Потрясающие факты
    Небывалей не было у истории в аннале
    факта:
    Вчера,
    сквозь иней,
    звеня в "Интернационале",
    Смольный
    ринулся
    к рабочим в Берлине...
    .............................
    Поднялся.
    Шагает по Европе...
    .............................
    И уже
    из лоска
    траурного глянца
    Брюсселя,
    натягивая нерв,
    росли легенды
    про Летучего Голландца -
    Голландца революционеров.
    .............................
    А он ........................
    Красный, встал над Парижем.
    .............................
    А он - за Ламанш.
    На площадь выводит подвалы Лондона.
    А после .....................
    .............................
    Над океаном Атлантическим видели -
    пронесся.
    .............................
    А в пятницу
    утром
    вспыхнула Америка............
    .............................

Помеченные 1919 г., это были ведения поэта. Маяковский был тогда вполне искренен.
  - Ты с ума сошел! Говорил он мне в одно из нагих московских свиданий, - сегодня ты еще не в партии? Черт знает что! Партия, это ленинский танк, на котором мы перегоним будущее!
  Маяковский был еще "футуристом".
 Однако марксистско-ленинский Интернационал оказался совсем другой вещью: это был интернационал агрессивный, "империалистический" и невероятно ретроградный. Мечтания нашей юности были обмануты. Мы почувствовали и поняли это довольно скоро, благодаря бездарным лозунгам и административно-политическим мерам, выдвинутым ленинскими "вождями", а также убедившись в неприемлемости и недопустимости диктаторского духа коммунистической партии.

В 1922 году Ленин, верный своему пониманию роли искусства, написал о Маяковском:
  "Случайно я прочел вчера в "Известиях" одно стихотворение Маяковского на политическую тему... Я редко испытывал такое живое удовольствие с точки зрения политический и административной (!)... Я не берусь судить поэтические качества, но политически это совершенно правильно".
  Маяковскому было 26 лет. Эта (невежественная) похвала Ленина оказалась вторым и наиболее мощным толчком в карьере (уже официальной) Маяковского: он был признан "лучшим поэтом Советского Союза" и его слава была провозглашена... обязательной.

...

С того же года Маяковский становится всемогущим: он может делать "все, что захочет": он может даже поехать за границу! И вот, первое, чем он воспользовался, как исключительной привилегией, было разрешение на выезд из Советского Союза, и 9 октября этого триумфального года Маяковский, возвышенный Лениным, выезжает в Берлин и в Париж, город, о котором я столько рассказывал Маяковскому и по отношению к которому я не испытывал моей привязанности.

Живя в Советском Союзе и перегруженный "социальными заказами" (главным образом - портретами "вождей"), я встретился в том же году с Маяковским только по его возвращению в Москву. Его впечатления, опубликованные в "Известиях", свидетельствовали, еще раз, о его наивности и почти детской эгоцентричности.
  "Появление живого советского человека, - писал Маяковский, - вызывает везде сенсацию с нескрываемыми оттенками удивления, восторга и любопытства... Преобладает любопытство: передо мной почти выстраивался хвост. На протяжении часов меня забрасывали вопросами, начиная с внешнего облика Ленина".
 ...
 Маяковский очень любил Париж, тяготел к Парижу. Переулки, площади, уличная оживленность, насыщенность художественной жизни, монпарнасские кафе, ночное освещение - обо всем этом он часто говорил со мной, не скрывая своих чувств. Иногда, впрочем, он прибавлял (с убежденным видом и, может быть, тогда еще искренно), что через два или три года Москва превзойдет Париж во всх областях. Однажды Маяковский торжествующим жестом указал мне на валявшихся на тротуаре бродяг.
 - А бездомные дети в СССР? - возразил я.
 Ответ последовал незамедлительно:
 - Что же ты хочешь? Это - наследство капиталистического режима.

1924 год - год смерти Ленина (в январе), позволял еще артистам (художникам, поэтам, композиторам) известную свободу формальных исканий. Но уже в 1925 году климат значительно изменился. Восхождение Сталина началось. Начиная с этого года было бы уже ложным думать, что наезды в Париж оставались для Маяковского простым туристическим развлечением. Далеко не так. Фаворит советской власти, Маяковский должен был всякий раз, после своего возвращения в Советский Союз, давать отчет о своем путешествии, иначе говоря - печатать свои впечатления поэта в стихах, впечатления, выгодные для советского режима и для коммунистической пропаганды. Он должен был в своих поэмах, написанных в Париже, показывать советским людям, что СССР во всех отраслях перегоняет Запад, где страны и народы гниют под игом "упадочного капитализма". Этой ценой Маяковский оплачивал свое право на переезд чрез границы "земного рая".

Содержание парижских поэм Маяковского (мне известны 12) становится все более и более предвзятым, контролируемым советской властью, и разложение его творчества начинает проявлять все более очевидные признаки.
 Отрывки из поэмы, носящей название:

    Notre-Dame
    ....................
    Я вышел-
          со мной
            переводчица - дура
    щебечет
          бантиком-ротиком:
    "Ну как вам
          нравится архитектура?
    Какая небесное готика!"
    Я взвесил все
          и обдумал.
           - Ну, вот:
    он лучше Блаженного
              Васьки.
    Конечно,
        под клуб не пойдет, -
              темноват, -
    об этом не думали -
              классики...
    .....................
    Но вот хорошо,
           что уже места
    готовы тебе
            для сиденья...
    .....................

Маяковский прочел мне это стихотворение в Париже и расхохотался.
 - Чего же ты хохочешь? Одно кощунство! - сказал я.
 - Может быть, но зато - весело? А?
 - Зависит от вкуса.
 - Значит, у тебя дрянной вкус! - закончил Маяковский. И снова захохотал своим громыхающим хохотом. Но это был последний хохот, который я слышал у Маяковского. Смеяться он смеялся и в следующие годы, но хохота я больше не слышал.

стр. 1, 2, 3, 4.